?

Log in

No account? Create an account
Сальные истины
letterstonew


Среди декадентства и желание смерти - гуманизм


Нехитрые в посконной простоте банальности истины, неопытным взором названные "опытом", который извлечен буквально бревном из глаза, заставляют задуматься и получить истинный важный по ценности опыт: например о том, что формализованная внимательность, она же, почтительность и уважение к собеседнику зависят от аксиологической картины социума и для прежнего общества заключалась в догме уважения, а для теперешнего - в заинтересованности. Только эти две разнополюсные волевые предустановки движут этикетом и, в каком-то роде, моралью.

Свет в свете
letterstonew


Удобно придумывать тайны. Выдумщик, наделенный ключом к её разгадке, всегда тщеславен



Каббала по-детски сперва прячет божество под сень ослепительного сияния. привлекая как можно больше слепых зевак, а, затем, приоткрывает тайну божества снятием с неё покровов ослепительного света, допуская созерцание божества с не столь плачевными последствиями для смертного наблюдателя. Сколько глупости и зря расстраченных глаз! Я бы развернул камеру: под ослепительным светом лучше различать самого себя, серого и покрытого земными цветами и оттенками, не говоря уже про рассмотренное буквально на препарационном столе окружения. Однако многие, если не все предпочитают, словно бабочки, лететь взглядом на свет, чем ориентироваться, благодаря свету, во тьме!  

Клио
letterstonew
История умалчивает, лишенная языка, как главный свидетель преступлений, избавленная своей главной достопримечательности, и взыскивает с оторопелого жаждателя опыта - зоркого глаза, как в зоопарке нравов, или, что лучше, немом фильме. 

Абеляровы дети
letterstonew



Самолет летает не по воздуху, а на желании летать...

Как будто раб, или весло на рабском потном галеоне, или надломленное крыло, аэроплана с пламенным сердцем первого пилота, шансы преуспеть стремятся бескрылой, обтекаемой бесконечностью к нулю. Надрывны скрипки моей души не по пьесе, а тело - как телега, в которую впряжены мул, вол и капуцин. Где отхожее место ко сну всегда колючее от цифр и "дел" Пифагора, разнузданного подсчетчика оставшихся лун, возьму порядком я обитателей карманов. Он трепетал, словно повеяло осенью, дрожал упасть, и быть раздавленным пятой чужеземного интеграла. В поколениях прошлых торчало свойство, теперь все поколенья - "на крови", и родственно годами. Лучшие пифагорейцы - магазинные счёты. Кто-то сводил на них баланс и счеты с жизнью, покрывая недостатачу или избыток витальных сил. И цифры богатства собирайте там, где ведут подсчет скупой рукой. Трехоктавная тень блуждала над белыми клавишами рояля, нависая полутонами для неискушенного уха камертона. До Кенигсберга еще очень далеко, как не ближе и до Веймара: предвестники нового витка счисления, обратного отсчета на строках прежней телеграммы, посланнйо в век телеграфа и забытой на полпути в век космоса. И первый найденыш, первый отыскавшийся после утери - и будет в одно лицо поколением, расширяя собой необъятным всю ширь возможного лаза в историю.     

Πολυύμνια
letterstonew
.

Прекрасное, милое, гармоничное, певучее, сказочное в выверенности и деталях, масштабе и глубине  произведение, будь-то роман или рассказ, быть может наскоро записанная мечта, симфония жизни, либретто мимолетной интрижки, или же пафосная оперетта, сон, снятый глазком кинокамеры, быть может отлитая в бронзе, гипсе или дереве интуиция. - Всё это есть гимн и комплимент вкусу читателя, зрителя и слушателя, признание в нем равного. В отличие от оскорбления его, зачастую для него самого незаметное, безвкусным, наскоро сваренным, словно похлёбка, фабрикованным нечто, маскирующимся под искусство.

Необходимые размеры или прокрустово ложе личности
letterstonew


Вырытая техникой пещера ничего не стоит.
Ценности ей придают годы ручной работы...



Памятные склепы! Величие склепа и похоронной усыпальницы в том, что там хоронят глыбу, величину, не умещающуюся в обычную яму. Ныне же все прах, воистину воскресло дело Экклезиаста, прах прахом пошел на ветру перемен. Расчеловечилось все и лишилось личности, обесцветилось, лишилось даже нехитрого дела индивидуальности (не при мне вслух про эпатаж!). Эротика наиболее обезличивающая и лишающая ценности человеческой стезя развития этноса и, не дай Бог, аксиология цивилизации. Ранее хоронили, чтобы помнить, теперь хоронят со вздохом облегчения, чтобы избавиться и забыть. Впредь уже не будет ёмкостной характеристики личности - "толстовец", "метерлинк", "лейбницианец", "сюрреалист", "байрон". - Разучились быть людьми, а, значит и человеческие этапы высшей ступеньки Меры, как лекала пластического искусства индивидума, уже не доступны никому ни как достижения при жизни, ни как ментальная маска в поссмертии!

Actus Purus Aster Militum
letterstonew


Человек - это фортепиано, и расстаивается, и ждёт настройщика...



Вздутые жилы закономерности разобсужденных банальностей, возвеличенные великие мелочи, - их трупы живут более года на модном кладбище телевидения, старые разработанные проблемы умершие нерешенными в возрасте достижения почтения. Балластные гештальты на родимом пятне тела человечества. Сильные скрепы взнуздания человечества наиболее островерхие, при неправильном разогреве и применении имеют обратный эффект. Притязания слабого, смерть автора бессмертного произведения. Апокалипсис в аду приводит к возникновению Рая. Экклезиаст забыл о времени лжецов и времени торговли. Простым актом из человека получают цензора и моралист, помещая того в колбу бедности и крайней нужды. Ни одной души не пострадало пока я упражнялся в произведении воина и милиционера, кудахтающую домохозяйку вне зависимости от пола, а также воина проигранной войны. Ибо воинами рождаются, а становящиеся - заранее пали. Кем вы были при рождении? И кем вы станете под моей пятой.

Новалис и Мовалис
letterstonew
 Женский нотный стан, распоясавшееся воображение сердечного. Произведение-чаша, произведение-океан, переполненное болью, переполненное хрустом костей! Не значит ли это, что пальцы маэстро должны быть больны подагрой и ревматизмом для того, чтобы вжившись в роль сыграть достойно достаточно реалистично? Коварные пройдохи ослепляют слепого, отрезая пальцы и губы. Созданы бевзкусные монстры, пресные колоссы на спичечных ногах. Классифицирую классификации по пыли, каждую пылинку в дело: много пыли - не читаемо, мало - затерли, пора и припрятать. Пересечение и броуновские движения мешают - привычно. Это микромир. Шедевральный редактор, небывалый реактор отсутствия головного мозга. Как гордый однострочный, одномысленный Розанов. Что ни Вознесенский - то плут и вор. Когда кто-то становится галереей, двери отркывают в дом, и из лексикона соседнего двора принесено поветрием "возможно". Экскримент века, отторгнутая низложенность вождя в брастве в вечной, гарантированной бедности. Кнут и корм. Хлеба и сельдь. Христос - единственный удавшийся Человек. Экономия человеческого, глины творения, изыск вечной неудачности, месиво из костей, сухожилий, взмешанное на крови, ради редчайшего золотника - души.     

Альтернатива
letterstonew


говорят: "смотри, вот это новое"; но это было уже в веках
(Еккл. гл. 1 :10)

Жесткая сцепка фактической возможности и наличного в рукопожатии схваченности бытия во всецелой его узелковости, сплетенности, связанности факторов и условий, журавлем в небе запечатанный случай, будто пойманным врасплох демоном новизны, лишь отблеск тени вчерашнего, всё бывшего и все-будущего. Невозможно порицать конечное существо в конечности его бренной памяти, и лишь восхвалять тление нейронных связей и остывающую во времени возбудимость синапсов, словно памятующих о том, чтобы жить - необходимо удивление, которое, впрочем, невозможно в свою очередь без забывчивости, синонимом которой выступает слабоумие и легкомысленная, идиотическая способность к восхищенности без конца, отношение к накоплению опыта, базис которого в основном приходится на память. Забывайте, живя, или умрите памятуя, что дорогостоящее содержание в памяти героев делает бессмертными героев, но никак не вас самих! 

ОРГАНОН СЛЕПЦА
letterstonew

Что такое сознание? Это когда умирая, забираешь весь мир с собой...

Иногда схваченная, и израненная восприятием идея заходит в наименее защищенную часть борца – спину, теряясь в тени полудня самого исполинского героя. История, писанная стенограммой во время заседания на унитазе единственно возможными и положенными самой Жизнью чернилами, призванными чернить, обеляя пошлую вульгарность, предстает в некотором новом угле зрения. Сепсис скепсиса неизлечим в неестественно здоровом организме, привыкшем к яду успешности выживания. Словно выставленная на всеобщий показ сила здоровья и рацион – бумага, измаранная трансцензусными воплями родившихся в недрах сознания мыслях, лоснится жирной кляксой вызова общественным устоям и морали. Но не спешите менять рацион, и добавлять зелени, природы – результат будет все тот же: необходимы коренные преобразования самого преобразователя эмпирической реальности, тождественно тому, как пытаются нравственное пищеварение излечить этикой, принюхиваясь на «выходе» к поступку. Выйдет или нет, вопрос, без сомнения, метафизический и подлежащий исследованию каждым умирающим. На этом месте я слышу запах нечистых уст хулителей, на который слетаются лейбницианцы и вообще все восторженные поклонники шиллерианы. Если же кто-то после ознакомления «на нюх» этих строк возмутился автором – то будьте добры стать мизантропами, ибо ничто не было взято на стороне, только в человеческой, слишком человеческой природе, возлюбленной, обвенчанной с естественностью. Слепец, чей разум не затуманен образами, подтвердит каждое слово, зачитайте же ему!