?

Log in

No account? Create an account
Отбойник
letterstonew
Сколь романтично было бы представить всю потогонную и неугомонную деятельность человека разумного, ворочающего горы и большие камни так, как будто они ведут поиск философского камня. Однако, увы, вместо груды драгоценных камней мы наткнулись на хитрецов отыскавших алхимию чувств и сентиментальных насильников, - краеугольную формулу наивного разочарованного, верящего в любые чудеса.


ПОВОЗКА РЕВОЛЮЦИИ
letterstonew
Аристократ в революции обаятелен – Бердяев мечтал о себе. Революция любит противоположности, в процессе поедая нечто имманентное ей, приверженца и сторонника, имплицитное дитя не имеющего двойного дна ящика Пандоры, заполненного фокусником, площадным мошенником мелкими ненужностями, несессером необходимого на повседневность, чуждую пище вечности. На тысячной жертве рука палача вспомнит, ведь герои баррикадные, а не площадные. Весь инстинкт, все жилы и силы положено на то, чтобы выжить; пресловутая мораль вновь показывает, сняв маску, рыло приспособленчества аристократа от революций, во всяком случае живучий класс позвоночных. Класс борцов – нравственно-смертен, словно лесная подстилка для одуванчиков аристократов. Имеющих всегда готовое предложение, жонглирование оппонентами, прежде всего из-за успехов и монструозного опыта в делах гибких компромиссов с самим собой. Быстрее несите зеркала для отражения единственно достойного быть умноженным надвое в отражении! Чьи головы звонче звучат, чьи руки больше гребут. Проездом на митинге, транзитом по ценностям, огоньком спички на пути, нетрезвым дорогоукладчиком во плоти. Переживший революцию в котле пламенеющей стали революционер становится некоторой неожиданностью на празднике parvenu, само событие окончание войны из необходимости превосходит поминки по героям и начинается с выдоха облегчения. Не удивляйтесь же удивлению! Сама Революция – горнило отбора социальных мощностей, приспособления к выгоранию и загодя ничего-не-имение перед её началом, как угля для локомотива людей-мотыльков, летящих впереди судьбы. И будьте осторожны обвинить выживших аристократов на вакханалии-поминках по героям их живостью и румяным цветом лица - они всегда найдут оправдать себя необходимостью выживания ради того, чтобы тела мертвым героев было кому оплакать и отвезти на повозке мертвых в пантеон!   

Причастие
letterstonew



Общество, где Розанов лишь телефон духа - не может быть не богоизбранным...


Истерическое завоевание умов: крик как доказательство правды, выставленное напоказ неглиже в ласкающей самоочевидности никогда не выставляемого стыда. Покрывало правды, отделяющее объективированное деянием и ложь, существующую лишь в грезе. Распускающиеся цветы порока и греха, манящие современных мух с острым нюхом на падаль, эпатирующая премьера скучного межсезонья ароматов. Накрытая красная скатерть в трапезной и званый ужин в кровати. Иглоукалывание совестью раненной мелкими крошками в постелях разных женщин. Стебель забыт, остались, жаля, лишь шипы от сорванных роз. Но я срывал их сердцем! Теперь все знают, какой именно орган у меня наиболее опасен, болит. Сердечно-сосудистые дистонии млекопитающих попавших под влияние аморального рациона. Стремительный авангардизм металлической стружки тугого голоса медной глотки, разворачивающей одним дыханием знамёна, опрокидывающая страстью политический инцест духа и тела противников. Удручающее вегетарианство мистического христианства, морщащегося на раскроенный пополам живот принесенного в жертву, косясь на внутренний мир издыхающего. Так и родятся без глаз, чтобы не подлежать суждениям морали. Безглазые и лишенные рта. Не увидевшие и не сказавшие увиденное.

Полиэтиленовые сны
letterstonew
Густая краска медовой осени, разлитой по мерочным емкостям, мерный, со шкалой реализм галлюцинаций жизни. Расплывчатая дымка растревоженной мглы предутреннего океана. Приспущенные в связи с потерей берега паруса, как будто в трауре по потере друга, потерянные преднамеренно с целью кругосветного стояния и поисков. Между молотом видимости и наковальней эмпирической физической реальности, квантовая физика подсознательного создающая сверхмелкие ощущения из сверхмелких частиц, дабы чувствующее могло воспринять наиболее тонкую эмоцию на какую способны глаза души. Сквозняки в душе, болезнь незапертой души валяющейся на проходе малым золотником на тротуаре где лежат огромные груды позолоченного пластика. Разругавшиеся строки одного стихотворения, кликушествующие рифмы, растерзанная голова невинного, знавшего, что в ней ничего нет, подставляя наименее ценное под удар. Смертью автора павший человеческий душок, в расселину раскола пробравшаяся зима, свистящая вуаль, как во сне неявные видения весны, всегда цветущей за окном, и никогда – в опавшей листьями душе. Алхимия превращения секреции желчи в ладан под прессом окаменевшего мозга. Впрочем, не ручаюсь что ладан удался! 

НА СПИНЕ
letterstonew
Наиболее намоленное место - пустое



Сколь милее старые небесные звезды ньютоновой механики, гегемоны тёмной беспробудной ночи, висящие где-то на краю земли, полные таинственных значений и форм влияния на судьбы, вместо современной приданной им в наследство от разума холодной бездонной пустоты, сколь угодно точно вивисектирующий остужающую истину. Отныне невозможно соблюсти этическую норму и поддаться врагу, падая поверженным на спину с оправданием в звездочетстве. В небе уже ничего нет, заслуживающего сколько-нибудь осмысливающего созерцания во что бы то ни стало.

У ИЗГОЛОВЬЯ
letterstonew
Звездный атлас над головой, чреватая фигурами геометрия условных линий, впервые сыгранная греками породистая трагедия, к устланной травами, душистым зельем дурмана, приковывающей кровати, постели исполина. Картина иконы – эстетическая линия трехмерного сознания, брошенный в стеклянную колбу мечты булыжник логики. Хрестоматийные кресты народовеличествования, помазание на будущее низложение. – Ничто не вечно под звездой, тем более миллиардом звёзд, распростертым зеркалом гегемонии. За решетом кроватных дел, пределов достижений мысли очертанье, стоящие предки, слой веков, избыточная сложность прикосновений, трактовки пленительной нежности тщеславной. Икона, картина, немытая кисть, и брошенные четырьмя сезонами краски, разобранные заранее по психотипам характеристик, данных пациентом врачу. Такие разные изголовья – в лугах, в траве, под звездами и под кроватным потолком. Погребение заживо оставляет резную гладь на дереве крышки гроба. Сочленение звезд. Где каждый романтик возвращался из мечтаний не к примадонне, но лишь к ночному горшку, каждое утро засыпая под тяжестью видоизмененного Бытия занавеской заботы на окне необходимости. Балласт багажа повседневной одиозной озабоченности не пропускающий путника в космопорт, подобострастно расстилает, уступая место отягощениям у изголовья каждого выжившего после приземления. Впрочем, я видел лишь у двоих на Земле крылья ангелов торчащие из-под удушающей подушки. Настенные часы у ног, свидетели и судьи, набат заутренней рождений. Всякий побывал вне пределов циферблата, навещая канцелярию отсчетов и счетов с жизнью, где чуть ли не каждый второй в долгах словно птица в перьях. И все эти сущности стоят у изголовья, ожидая? Для этики я блудный сын, для религий и морали, пасынок придворный, страх для пепла Александрии, приблуда фарисейских книг, поставивший кляксу на самом важном месте рукописи Моисея. Мне в наказанье положено было написать свои премудрости на месте утерянных преданий предков. 

ПРИМИРЕНИЕ
letterstonew

       Обхаживаю средиземье: между небом и землей. Что еще такого натворить, чтобы уже хотя бы куда-то или взлететь, или упасть. Чтобы выздороветь, необходимо заболеть. Порой выздоровление процесс наиболее сладкий в часах здоровья. Сойдите с ума, чтобы вернуться в здравомыслие. Эволюция – небесный компромисс, количественное наращивание наличного. Но как насчет процесса обращения? Переход в своё-другое? Стук в дверь – «идите прочь, я примиряюсь». Примеряю примирение. Как оно будет выглядеть на мне? На замёрзну ли я в нём летом? Что скажут соседи по шестой палате обладающие тонким нюхом на психологические обновки? Пойду-ка искать, то, с чем примириться, чтобы воплотить революцию. Чегеварность во мне так и хлещет! Бунтарь полупустого стакана. Больше всего на свете боюсь компромиссов, они лишают меня революциозности, претензии на цельность борьбы. Общее отхожее место всякой догмы.
       Процесс примирения зашел слишком далеко в деле доведения до абсурда, когда сталкиваются противоречия, словно барашки на узком мосту, а я лишь смазочный материал их трений! Банально, но обо мне вспомнят, когда скажут, что по нему скользили наши стороны друг к другу. Скользкий тип! Еще могу быть горкой, горбом, обеспечивающим скатывание друг к другу, гравитация сделает остальное.
Я примеряю маску человека: в способности оценивать и расставлять оцененное согласно ценнику на полке, кроме логичности, кроется величайшее заблуждение морали. Благотворительный фонд раздора, - обеспечит вашу фирму «Примирение» работой на многие лета. Цветок на спине подоконника, примиряется с непрозрачностью стекла, а ребёнок с наступающей интригой ночи, когда его вопреки просыпающимся желаниям укладывают спать.
           Эпоха великих в бесполезности примирителей: дня и ночи, болезни и здоровья, радости и печали, борьбы и апатии. Каждому найдется в этом мире противоположностей, что-то своё-другое, что можно было бы стукнуть лбом о друг дружку. Счастье всегда нечто, что бывает с другими. Радость равновесия – это то, что я вижу, зеркалом смотря в мир. Жаль, но я тоже всё оборачиваю наизнанку. Мечтал о себе как о примирителе – оказалось, всего лишь затертая до блеска руками дверная ручка, открывающая мир по ту сторону.


Концентрационный лагерь корзины
letterstonew
 Порой неожиданные субстанции, - робко глядящие в глаза из небытия тьмы укромного местечка, заспанные, недвижимые, потревоженные случайным взглядом, - находим мы в самых неподходящих исходя из общественных канонов и предикатов их, местах. В душе - пустоту, на солнце - пятна, слезы на дереве и плотный график у лентяя. Меланхолия жизни в её непредсказуемом кульбите подготовленном заговорщиками - причиной и следствием, - за углом всякого кирпичного здания в городе деревянных построек, на который уже имеет свой язык между зубов огонь, зачастую произрастает изнутри корнями сорняков. Но и слишком много чудес вызывает несварение, привыкание и иммунитет. Всё чаще перестаю удивляться шедевральной рукописи в корзине главного редактора издательства. Видимо и этот по-читатель басен уже свыкся с гегемонией трансцендентного над рефлексивным. 

Клочок бумаги...
letterstonew

На клочке бумаги я видел лучшие вещи,
чем в самых известных книгах мира


"Чувства – игрушки для умелых рук, взрослое средство. Кукловоды! Только начинающим кукловодам поводья режут пальцы тонкую кожу, не привыкшую к весу марионетки. Далее эволюция сделает оставшуюся мелочь за тебя: вскоре привыкнешь и будешь получать удовольствие от послушания. И лишь изометрия молекул, этих щекочущих чувствительные окончания, шалунишки, острые углы материи, в пределе пафоса освоения, верно расположенные дают букеты и целые охапки роз и колорит… Дорогу назад забудешь! Разве это так сложно повторить? Разве это сложно придумать? Но любовь – не химия! Или? Нет, ничуть не химия, к счастью, неповторима. Её единственная дороговизна. И прелесть".

Ectypa
letterstonew




Ударил в грязь лицом, после того как она ударила меня ...

         Излечение извлечением души, под пространственной оптической обманкой неба, словно проводится хмуролобая, осерьезнивающая эксгумация, следственное действие в допрашивании природы, вызове в свидетели Создателя, когда тело - сырая могила эманаций потерпевшего. Мошенник и плут от музыки, поймавший  разувесистое звучание, переливное страдание струн, пространственные искажения, оседающие на огромном ухе, речитатив рапорта на увольнение из душевноздоровых, перемещение классов, миграция беспутности, непутевости, весенние осложнения на дрожжах осенних обострений в которые умещается целое лето надежд, возвысился до бога фонетики в мире, где речи безнаказанно приписывается человечность. Тензорное допущение нелинейности геометрии кривой человеческой души, пролегомен к изворотливости сознания. Впрочем, женщины бы полюбили со свойственной им природной моральностью, естественная болезнь удочеренная от Моны Лизы, чья сомнительная красота результат застывшей в кисти художника болезни: возобладание души над телом элементом сказочного окаймленного подарка с одновременным лишением легкости бытия. Недуг прекрасного, недуг искусства.